Жемчужина Карелии. Город Кондопога.


Рейтинг@Mail.ru
Majordomo.ru - надёжный хостинг

только накануне Великой Октябрьской социалистической революции сложилось то определение понятия «памятник», которое максимально отвечало требованиям специалистов

ПРОБЛЕМА ИСТОРИКО-КУЛЬТУРНОГО НАСЛЕДИЯ ДО ПОБЕДЫ ВЕЛИКОЙ ОКТЯБРЬСКОЙ СОЦИАЛИСТИЧЕСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ


Первые попытки осознать историю страны, народа, личную причастность к ней, зависимость от нее, желание сохранить материальные свидетельства прошлого связаны в России с Петровской эпохой. Начало им положил указ Петра I от 13 февраля 1718 г., потребовавший передавать комендантам крепостей наряду со всевозможного рода раритетами «старые надписи па каменьях, железе или меди, или какое «старое или необыкновенное ружье, посуду и прочее все, что зело старо и необыкновенно»

Три года спустя это распоряжение было уточнено положением о «куриозных», т. с. необычных, древних золотых вещах, которые находили в сибирских могильниках. Их следовало «нс переплавливая присылать в Берг- и Мануфактур-коллегию; а во оной по тому же не переплавливая, об оных докладывать его величеству». К тому же времени относятся и расширявшие круг реликвий старины указы, потребовавшие собирать в епар-' хиях и по монастырям «древние жалованные грамоты и другие куриозные письма оригинальные, также книги исторические рукописные и печатные», «рукописные на хартиях и на бумаге церковные и гражданские летописцы, степенные, хронографы и прочие сим подобные». То же внимание уделялось и реликвиям совсем недавних событий. Об этом более чем красноречиво говорят требования сберегать остатки «потешной флотилии»— кораблей, яхт, галер, увековечить место Полтавской битвы 2. Но при всей важности подобных актов реально на судьбы памятников они не повлияли. Указы Петровской эпохи, хотя формально и сохраняли свою юридическую силу в последующие годы, оказались не развитыми дальнейшим законодательством, не были закреплены на практике. Меняться положение начало только в XIX в.

Становление исторической науки, проведение планомерных археологических раскопок на юге страны заставили с большим вниманием отнестись к материальным свидетельствам прошлого. Именпо тогда возпикает, конкретизируется и сам термин «памятник», постепенно вытесняя бытовавший ранее расплывчатый термин «древности». Разнообразные по характеру и форме документы 1822—1876 гг., среди которых превалируют правительственные указы и положения, циркулярные письма Министерства внутренних дел, решения археологических обществ, наглядно демонстрируют стремление дать наиболее полное и оптимальное для своего времени толкование термина «памятник».

Первоначально памятниками в России считались исключительно предметы быта, орудия труда, оружие, монеты, мелкая пластика, ювелирные изделия и т. п. Такое представление опиралось на сложившееся убеждение, что крайним рубежом для исторических исследований является воцарение Петра I. Оно-то и заставляло исключать из круга реликвий старины все то, что по было присуще России допетровской эпохи,— произведения светской живописи, ваяния. Лишь обращение к истории не только русских княжеств, Русского государства, но и соседних территорий заставило пересмотреть характеристику понятия.
Положение Комитета министров от 4 июля 1822 г. «О средствах к сохранению достопамятностей Тавриды» впервые официальпо отнесло к памятникам произведения зодчества — мечети в Евпатории, Феодосии и Эски-Са-рае, бани в Феодосии, старинные крепости в Балаклаве, Мапгупе, Судаке и некоторых других местах Крыма. Циркуляр Министерства внутренних дел от 31 декабря 1826 г. упрочил и расширил эту важную позицию, потребовав от гражданских губернаторов собирать сведения, «в каких городах есть остатки древних замков и крепостей или других зданий древности», а указ Синода 1842 г. отнес к памятникам и старинные православные церкви, имевшиеся в них фрески . Наконец, Положение Комитета мипистров о Музее древностей и временной археологической комиссии в Вильно, утвержденное в 1855 г., впервые отнесло к памятникам старинные картины, скульптуру
.
Таким образом, к середине XIX в. сложилось первое представление о том, что же является памятниками. Правда, выражалось оно лишь в правительственных юридических актах, дававших им далекую от научной конкретности и четкости лишь одну — временную характеристику: «древний». Чтобы устранить это, Императорское (Петербургское) археологическое общество предложило в 1851 г. «назначить 1700 год крайпим пределом для исследования русских древностей»6. Даппый критерий, устанавливающий минимальный возраст для выявляемых и рассматриваемых специалистами памятников в 150 лет, никем не был оспореп и надолго утвердился в науке.

Более четверти века формулирование понятия «памятник» оставалось фактически сферой деятельности чиновников. Только начиная с конца 60-х годов XIX в. к данному вопросу обращаются и ученые — члепы Археологической комиссии, археологических обществ: Петербургского, Московского, Одесского, Рижского, Нарв-ского, а несколько позднее и Киевского, Кавказского, Казанского, Псковского. По поручению I археологического съезда члены Московского археологического общества выработали в 1869 г. проект документа, в котором и попытались дать первое научное толкование понятия «памятник». Таковыми решено было считать недвижимые реликвии старины — городища, курганы, древние здания, а также движимые — рукописи и старопечатны книги, иконы и фрески, произведения ваяния и мелкой пластики, включая все виды и типы археологических находок в.
Обсуждение данного проекта на II археологическом съезде в декабре 1871 г. внесло в первоначальную характеристику не очень значительные коррективы. Вместо исключенных образцов письменности и книгопечатания были добавлены старинные ткани и одежда. Но именно это показало, что варианты и 1869 и 1871 г. в равной степени продолжали исходить из нужд повседневной практики археологов, а не из заботы о судьбах культурно-исторического наследия. Доказательством тому служило откровенное нежелание даже обсуждать возможность отнесения к числу памятников исторические места славы русского оружия под Полтавой, на Куликовом и Бородинском полях, уже охранявшиеся на основании указов 1723, 1820 и 1839 гг.

Еще более урезанную характеристику памятников дала в 1877 г. Особая комиссия, созданная при Министерстве народного просвещения, под председательством кпя-зя А. Б. Лобанова-Ростовского. Несмотря на компетентность ее членов (среди них были представители академий наук и художеств, научных обществ — Петербургского, Московского и Одесского археологических, Московского древнерусского искусства, архитекторов-художпиков, а также Синода), она исключила из круга памятников уже но только исторические места, но и ранее относимые к нему картины, скульптуры.

Практический опыт последующих лет заставил не только вернуться к характеристике понятия «памятник», но и привнести в него положительные изменения. Циркуляром Министерства внутренних дел от 6 сентября 1901 г. было закреплено отнесение к памятникам монументов XVIII и XIX вв., воздвигнутых в честь исторических событий или лиц . А спустя четыре года правительственная комиссия предложила еще более широкое определение, включавшее в число памятников как уже известные их виды — произведения зодчества, ваяния, живописи, прикладного искусства, монументы, древние рукописи и книги, так и те, которые могут быть установлены в будущем, — «вообще все памятники, замечательные по своей древности, художественному достоинству и археологическому или историческому значению».

Подобная формулировка, хотя и исходила от чиновников, у специалистов критики не вызвала. Это объяснялось тем, что теперь уже культурно-историческим наследием занимались не одни только археологи, но и искусствоведы. Однако именно последнее обстоятельство привело к обоснованному оспариванию ранее не вызывавшего возражений исчисления возраста памятников. Наиболее поздняя дата их создания, перенесенная с 1700 на 1725 г., не только не меняла сути дела, но и фактически отодвигала в прошлое объекты изучения, сужала их круг, снижала вероятность сохранения для будущего памятников, не отвечающих этому критерию. Именно поэтому ученые, и прежде всего искусствоведы, стали настойчиво выдвигать иные, в большей степени соответствовавшие новым представлениям о культурно-историческом наследии, временные критерии: историки — 100 лет, а искусствоведы — 50 лет .

Таким образом, только накануне Великой Октябрьской социалистической революции сложилось то определение понятия «памятник», которое максимально отвечало требованиям специалистов. Но вся эта занявшая практически столетие разработка ни в коей степени не повлияла па судьбы самих памятников.


Поиски форм охраны памятников


Определение того круга сооружений и вещей, которые следует отнести к памятникам, означало одно: осознание их бесспорной научной и художественной ценности, общественной значимости. Такой ранее не известный и даже невозможный подход к произведениям искусства, реликвиям старины, естественно, требовал и поиска тех мер, которые позволили бы предохранить их от случайного или преднамеренного искажения, уничтожения. Но на протяжении всего XIX в. попытки решить эту проблему связывали не со всем комплексом памятников, а лишь с двумя его видами — древними постройками и археологическими находками.

Первым шагом на пути выбора приемлемой формы охраны отечественного зодчества, которое в ту пору большей частью являлось собственностью государства (здания административные, культового и оборонного характера), стало циркулярное письмо Министерства внутренних дел от 31 декабря 1826 г., в котором строжайше запрещалось уничтожать старинные здания Требования, обращенные к гражданским губернаторам, городничим, местной полиции и епархиальным властям, «о сбережении по возможности от разрушения памятников древности» были повторены Общим наказом Министерства внутренних дел в 1837 г., указами Синода в 1842 г. и Сената в 1848 г.г< наконец, закреплены особой статьей Строительного устава, утвержденного в 1857 г. Однако данные законоположения фактически оставались благими пожеланиями. «Не только в отдаленных местностях,— констатировало Министерство народного просвещения в 1887 г.,— памятники древнего зодчества подвергаются переделкам и уничтожению, по даже в центральных местностях, вблизи Москвы, памятники эти не охраняются как бы следовало». Но вместо того, чтобы подготовить более строгий и действенный закон, определявший меру ответственности лиц, виновных в гибели памятников, правительственные круги попытались найти компромиссное решение.

Массовый снос и перестройка старинных церквей заставили Синод в 1878 г. «обязать епархиальные власти, чтобы они не иначе приступали к поправкам, переделкам и уничтожению (так! — Ю. Ж.) памятников, как по соглашению с одним из ближайших к месту их похождения археологическим или историческим обществом» 14. Подобный подход показался наиболее приемлемым, так как возлагал всю ответственность на специалистов, и вскоре был подтвержден аналогичным по сути указом Александра III от 11 марта 1889 г., распространявшимся уже на все здания-памятники, а также и на предметы археологических раскопок. Однако практика не подтвердила ожиданий, и древние здания, включая православные церкви, продолжали бесконтрольно и самовольно перестраивать, а в ряде случаев, получивших широкую огласку, разбирать сносить.

Аналогичным образом можно охарактеризовать и состояние в дореволюционный период археологических памятников. На их судьбу влиял главным образом тот факт, что практически все раскапывавшиеся (к сожалению, реже всего специалистами) курганы и городища находились на частнособственнической земле. По этой причине пополнение музеев предметами «древности, преимущественно относящихся к отечественной истории и жизни народов, обитавших некогда на пространстве, занимаемом ныне Россиею»15, долгое время всецело зависело от воли владельцев находок. Такая форма «сбора» археологических материалов в конечном итоге вела к утрате их подавляющей части. Новороссийский генерал-губернатор и наместник Бессарабии граф М. С. Воронцов с горечью писал в 1825 г. о судьбе реликвий греко-римской эпохи: «...доныне местные начальства не обращали на них внимания, а потому они разошлись в тысячи рук, большею частью невежественных, и остались в забвении или навеки похищены у потомства, быв разломаны, перелиты, употреблены на фундаменты для строений или вывезены за границу

Только в 1859 г., с учреждением императорской Археологической комиссии, появилась надежда на изменение Существовавшего положения. Наконец был создан первый официальный орган, которому поручалось производить раскопки, приобретать находки, сделанные частными лицами. Но Археологическая комиссия, не наделен-пая никакими юридическими правами и полномочиями, оказалась бессильной, не смогла предотвратить ширившиеся хищнические раскопки. Поэтому в 1886 г. Министерство внутренних дел, пытаясь предотвратить неизбежные разрушения и утраты памятников, вынуждено было потребовать от губернаторов полного запрещения самодеятельных раскопок «на казенных, церковных или общественных землях без специального на то доизволения со стороны Археологической комиссии»17. Но и это распоряжение, ни словом не упоминавшее о раскопках, проводившихся на частновладельческих землях, оказалось столь нерезультативным, что потребовало уже спустя три года подтверждения упоминавшимся выше указом Александра III, а в 1894 г. еще одним, также не повлиявшим на изменение положения, циркулярным письмом Министерства внутренних дел .

Научные круги, принявшие столь активное участие в выработке определения понятия «памятник», долгое время не могли сделать того же в отношении поиска наиболее действенных форм и методов охраны культурно-исторического наследия. На протяжении всего XIX в. их предложения ограничивались лишь одним — пожеланием создать Свод памятников, который, как им казалось, сам собою надежно обезопасит отечественные древности. Выдвигая подобное предложение, по сути сводившееся только к регистрации подлежащих охране объектов, а не к собственно охране, специалисты нс учитывали важное обстоятельство. Сбор информации о наличии в стране памятников, характеристику их состояния проводили уже неоднократно, начиная с середины XVIII в., когда Академия наук готовила второе издание «Атласа Российского», но положительных результатов не получили, да и не могли получить.
Требования выявлять все необходимые сведения о памятниках зодчества содержались и в циркулярах Министерства внутренних дел от 31 декабря 1826 г., 14 декабря 1827 г. и в Общем наказе министерства от 3 июня 1837 г. На основе материалов, поступивших в связи с этим в статистическое отделение Министерства внутренних дел, А. Г. Глаголин подготовил двухтомное «Краткое обозрение древнерусских зданий и других отечественных памятников», изданное в 1839—1840 гг. Но оно, как вскоре стало очевидным, не смогло предотвратить дальнейшей гибели многих произведений архитектуры, в том числе и уникального Коломенского кремля.

И все же, несмотря на явную безрезультатность уже сделанных попыток представлять Свод как якобы наилучшее и единственное средство сохранения культурно-исторического наследия, II археологический съезд в 1871 г. безосновательно продолжал отстаивать 'именно такую форму. «Со времени высочайшего утверждения списка памятников,— отмечалось в принятом съездом проекте «Положения об охране памятников старины»,— пикакие изменения и поправки в них пе предпринимаются со сторопы местных властей, гражданской и епархиальной, без предварительного сношения с тем обществом, которое внесло их в список, и без истребования на то согласия комиссии».

Кто должен был готовить Свод? Предполагалось, что прежде всего губернские власти. Однако Министерство внутренних дел, подводя промежуточный итог регистрации материалов, вызывавших наибольшее беспокойство, т. е. полученных в результате археологических раскопок, вынуждено было признать в 1884 г.: «...по некоторым губерниям вовсе не доставлялись сведения о находимых древностях, хотя из этих губерний вывозились за границу различные найденные там памятники старины, имеющие важное значение в научном отношении».

Деятельное участие в составлении Свода ожидалось и от Археологической комиссии, па которую с момента учреждения и в соответствии с «Положением об императорской Археологической комиссии» возлагалось «собрание сведений о находящихся в государстве как народных, так и других памятников древности»21. Но и эта правительственная организация вынуждена была признать свою неспособность с помощью регистрации обеспечить контроль за всеми делающимися в государстве открытиями предметов глубокой древности и одновременно гарантировать 'сохранность последних. «Двадцативосьмилетняя практика убедила Комиссию,— отмечалось ее руководством в докладе президенту Академии художеств,— что ее заботы и меры по этому делу не вполне достигают цели, столько же вследствие равнодушия общества и местных властей, сколько — и еще более — вследствие отсутствия должной системы и порядка в направлении различных частных обществ и любителей древности».

Безнадежность попыток не только создать Свод, но и подменить им законодательный акт по охране памятников, необходимость в котором ощущалась все острее, постепенно становилась ясной многим. Перелом наметился на рубеже XIX и XX вв. Учитывая бесплодность прежних попыток ограничиться в этом отношении приведением «в полную известность наших древних памятников» и признавая, что «вопрос об охране их все еще остается открытым» Археологическая комиссия в 1898 г. предложила образовать при Министерстве внутренних дел «особую комиссию из представителей заинтересованных в этом деле ведомств и археологических обществ, которая окончательно выработала бы проект положепия по настоящему делу». Однако, несмотря на очевидную актуальность и важность* эта идея реального воплощения так и не получила.

Спустя пять лет царская администрация попыталась предпринять очередную попытку решить вопрос обеспечения сохранности хотя 61*1 старинных зданий, представляющих научную или художественную ценность. Проект дополнительных статей к действовавшему с 1857 г. Строительному уставу предусматривал полное запрещение «разрушать, разбирать или видоизменять без указанного разрешения древние памятники церковной, гражданской и военной архитектуры со всеми их художественными принадлежностями... всякого рода каменные надгробные сооружения, а равно и... отдельные камни, имеющие надписи или изображения или отделанные в какую-либо определенную форму».

Но, так как данный проект затрагивал вопросы охраны лишь недвижимых памятников, от него пришлось отказаться ради иного, всеохватывающего. К весне 1905 г. в результате совместной работы чиновников Министерства внутренних дел и членов Археологической комиссии удалось подготовить новый проект — «Основные положения». Он рассматривал возможность сохранения уже не одного, а всех видов памятников: зодчества, живописи и ваяния, прикладного искусства, письма и печати, монументов, вообще всех памятников, замечательных «по своей древности, художественному достоинству и археологическому или историческому значению».

Достоинства проекта, связанные со столь оптимально выраженной сферой потенциального действия и выполнение работ по реставрации объекта культурного наследия , были сведены на нет возвращением к доказавшему полную несостоятельность положению, при котором Свод памятников опять рассматривался как единственная форма охраны культурно-исторического наследия. Столь же порочным явилось и другое предложение — возложить контроль за сохранностью памятников, а также за их изучением, ремонтом и реставрацией на Министерство внутренних дел, Археологическую комиссию, научные учреждения и общества — словом, на всех (за исключением Синода) тех, кто в минувшие полвека ярко продемонстрировал полную неспособность выполнить такую задачу. Единственной заслугой проекта 1905 г. стало только то, что в нем впервые была зафиксирована мысль о возможности распространить вырабатываемые правила «на недвижимые имущества, находящиеся в частной собственности», и о необходимости создания центральных и местных (губернских) органов охраны .

События первой русской революции оказали заметное воздействие на характер развернувшегося в 1908 г. обсуждения проекта «Основных положений». Научная общественность стала выдвигать резкие и радикальные поправки, направленные фактически не столько против содержания проекта, сколько против его создателей и защитников — Министерства внутренних дел, Синода.

Так, Московское археологическое общество, обеспокоенное распродажей в Смоленске епархиальными властями редчайших экспонатов церковного музея и возможными последствиями такого решения, заявило о необходимости объявления, «в целях предохранения памятников русской святыни от расхищения, неотчуждаемой государственной собственностью всех икон, окладов, риз и прочих предметов, находящихся в соборах, монастырях, церквах, ризницах и древлехранилищах, и об установлении строжайшей ответственности за нарушение означенного правила».

Совет министров категорически отверг предложение Московского археологического общества как «нарушение коренного начала действующего законодательства»27. Но даже и после этого Синод пытался сделать все от него зависящее, чтобы предотвратить всякую возможность распространения закона об охране памятников (если он, конечно* будет принят) на культовые здания с находящимся в них имуществом, принадлежащим православной церкви.

С аналогичных позиций выступил в том же 1908 г. и очередной, XIV археологический съезд. В принципе одобрив необходимость закона об охране памятников, он высказал по поводу его проекта ряд серьезнейших замечаний, сводившихся к требованию объявить историко-культурное наследие «достоянием народа», предоставить правительству право принудительного отчуждения памятников, ограничивать частных владельцев «в деле изменения или искажения» принадлежащих им произведений зодчества, искусства, реликвий старины, запретить их вывоз за рубеж .

Обоснованная критика основных положений проекта заставила пересмотреть документ и в 1911 г. подготовить второй вариант, внесенный на рассмотрение III Государственной думы. Но и в нем предложения специалистов были учтены минимально* ограничившись введением пунктов о создании государственной службы охраны и возможности отчуждения памятников старины, являющихся частной собственностью. В то же время авторы нового варианта законопроекта пошли навстречу и Синоду, оговорив особое юридическое положение предметов и зданий, находящихся под его контролем.
Откровенное нежелание чиновников Министерства внутренних дел учесть главные предложения, неполнота проекта* его несовершенство, несоответствие поставленным задачам вызвали еще более серьезные нарекания общественности. Журнал «Старые годы», отражая мнение ученых, писал, в частности, об экономическом обеспечении планировавшейся охраны памятников:
«Мизерность оборудования финансовой стороны дела наглядно свидетельствует, что составители проекта не имеют никакого представления о разбросанных по России памятниках старины, их количестве и настоящем положении... Не скрывается ли за скромностью испрашиваемых сумм бутафорская охрана, отписка людей, не заинтересованных по существу, не понимающих, не чувствующих, что вопрос о памятниках старины, как и все вопросы культурьц дело первостепенной важности...»

Столь же скептически отнеслись к проекту Академия художеств, Московское археологическое общество, Всероссийский съезд художников, Общество защиты и сохранения в России памятников искусства и старины, Общество архитекторов-художников. Они сочли совершенно непродуманными и нежизненными главные положения документа, внесенного МВД в Государственную думу: о составе и способе формирования предполагавшегося руководящего органа охраны; о необоснованном придании памятникам, принадлежавшим епархиальным властям, особого юридического положения. Еще один недостаток состоял в отсутствии статей, предусматривавших уголовное наказание за разрушение или уничтожение произведений искусства, зодчества, реликвий старины, запрещавших их вывоз за рубеж .

Единодушная критика законопроекта привела к тому, что он так и не был утвержден Государственной думой. Так безрезультатно закончилась и последняя попытка обезопасить историко-культурное наследие, сохранить его для страны, народа, предпринятая в дореволюционной России.
Начавшаяся первая мировая война привела к небывалой по размерам скупке иностранцами произведений древнерусского искусства. Парадокс состоял в том, что скупкой предметов старины, и прежде всего икон, занимались австрийские и немецкие военнопленные, отправлявшие приобретенное на родину с помощью Международного Красного Креста. На сложившееся, совершенно недопустимое положение, фактически являвшееся беззастенчивым грабежом национальных богатств, указывали художник Н. К. Рерих, Общество архитекторов-худож-ников32, Московское археологическое общество33. Они требовали от правительства незамедлительно принять закон о запрещении вывоза за рубеж памятников старины. Но их справедливый призыв, порожденный чувством ответственности за судьбы историко-культурного наследия, остался без внимания.

Хотя стремление закрепить юридически охрану памятников в России не увенчалось успехом, оно сыграло определенную положительную роль. При обсуждении двух вариантов законопроекта научная общественность смогла выработать и сформулировать как своеобразную программу-максимум те основные положения, которые бы реально позволили оградить произведения искусства, реликвии старины от разрушения и гибели. В целом их можно свести к следующему: 1) объявление памятников истории и культуры достоянием народа; 2) запрещение их вывоза за рубеж; 3) принудительное отчуждение в случае необходимости памятников, составляющих общественную, церковную или частную собственность; 4) выявление и полная регистрация памятников всех видов по всей стране; 5) создание из компетентных лиц государственного учреждения с подчиненными ему губернскими органами.

Пока же правительство не желало принять действенные меры, а общественность пыталась сделать все возможное для сбережения историко-культурного наследия.

Ю.Н. Жуков